Атака мертвецов


http://bratishka.ru/archiv/2011/1/2011_1_9.php

«Атака мертвецов»

В июле германская армия начала широкомасштабное наступление, целью которого был все еще непокоренный Осовец. Ключом к его разгрому был захват полевых позиций между н. п. Сосня и Бялогронды и форта № 2. Для этого немцы стянули в кулак 14 батальонов пехоты (5, 8 и 76-й полки, более 7000 солдат), 1 батальон саперов, 30 тяжелых осадных орудий, 30 батарей (несколько тысяч баллонов) отравляющего газа. К концу июля они подошли траншеями на 200 м к русским проволочным сетям, вкопали и замаскировали газовые батареи и стали ждать попутного ветра. 6 августа стало для защитников Осовца черным днем…

В то утро на Сосненской позиции было 5 рот (1, 9, 10, 11, 12-я ) 226-го пехотного Землянского полка и 4 роты ополченцев. 3 сменных роты (8, 13 и 14-я ) находились в форту № 2. Рассчитывать на помощь крепости не приходилось. Заградительный огонь противника не давал возможности перебросить подкрепление на правобережье.


В 4 часа немцы открыли артогонь по всем целям, одновременно пустив газы. Темно-зеленый туман смеси хлора с бромом потек на русские позиции и накрыл их за 5–10 минут. Выпущенная на фронте шириной 3 км газовая волна достигла размеров 8 км в ширину и 20 км в глубину. В этой «зоне смерти» погибло все живое. Листья на деревьях пожелтели, свернулись и опали, трава почернела и легла на землю. Медные предметы (части орудий и снарядов, умывальники, баки и т. д.) покрылись толстым зеленым слоем окиси хлора. Продовольствие без герметической укупорки (мясо, масло, сало, овощи) было отравлено. Русские части понесли огромные потери: полностью погибли 9, 10 и 11-я роты, от 12-й осталось 40 человек при одном пулемете; от трех рот на защите Бялогронды осталось 60 человек при двух пулеметах. Газ застаивался в лесу, низинах и около водяных рвов. Вторичное отравление вело к смерти. Большие потери понесла крепостная артиллерия. Люди, которые находились в казармах, убежищах, жилых домах, спаслись, плотно закрыв двери и окна, обильно обливая их водой 

После газовой атаки по сигналу 14 батальонов немцев двинулись для занятия выжженных позиций. Но когда германские цепи подошли к русским окопам, им навстречу в штыковую контратаку с криком, а точнее, с хрипом «ура» поднялись выжившие защитники — остатки 8-й и 13-й рот, чуть больше 100 человек. Еле держась на ногах, они все-таки встали на бой, который, казалось бы, проигран. Вид их был ужасен. Со следами химических ожогов на лицах, обмотанные тряпками, они харкали кровью, буквально выплевывая куски легких на окровавленные гимнастерки.
Неожиданность атаки и вид противника ввергли германцев в такой ужас, что они сломались. Три пехотных полка (7000 штыков!) стадом ринулись назад, затаптывая своих. Запутавшись в проволочных заграждениях второй линии окопов, многие из них погибли от шрапнели русских батарей. Сосредоточенный огонь по окопам первой линии, уже занятой немцами, был настолько силен, что те бежали и оттуда, бросив захваченные орудия и пулеметы. К 11 часам дня все было кончено. Сосненская позиция была полностью очищена от врага, крепостная артиллерия перенесла огонь на немецкие окопы, довершая начатое дело.
Так кончился газовый блицкриг, на который возлагались большие надежды. Газ оказался мощным средством поражения, мог свободно конкурировать со снарядами большой мощности. Но немцы, впав в тяжелый нокдаун, наступать больше не решились. Хотя обстановка была крайне благоприятной.



Отражение газового штурма 6 августа 1915 года является блестящей страницей в истории русской армии. Ничего подобного в мировой военной практике не было. Позже сами немцы назвали эту контратаку «атакой мертвецов». Как же могло получиться, что полуживые воины с тремя пулеметами обратили в бегство три полка «самой лучшей в мире» германской пехоты? Отговорок было много: «Наша пехота слишком рано пошла вперед и понесла потери от своих же газов»; «Солдаты, напуганные непроходимостью болот, больше топтались на месте, чем шли вперед» и т. д. и т. п. Может быть, доля правды в этом и есть. Но действительная причина поражения умелого германского вояки заключалась в иной «непроходимости»: в огромной выносливости русского солдата, его уникальной стойкости и храбрости.

С конца XIX века германский генеральный штаб превратил войну в точную науку. Операции просчитывались до мельчайших деталей, до секунды; ловушки, в которые попадала русская армия, были многократно отрепетированы на учениях. В деле убивания людей немцы были «впереди планеты всей». Первыми создали фантастические пушки, первыми применили газ для массового убийства; им не приходилось экономить снаряды; их грамотные солдаты умели читать карту, казались инициативней и толковее русских крестьян, но …Они не могли, не могут и не смогут умирать за Родину, «за други своя». Не смогут ложиться на амбразуру дзота, вызывать огонь на себя. А наш солдат сможет! Даже сейчас, когда его усиленно инфицируют деньгоманией и пофигизмом. Потому что это — хромосомный набор, и у нас он иной, нежели у них. Русские не сдаются.

О русских солдатах


http://svpressa.ru/society/article/56325/

 Первоначальное представление о населении России определялось немецкой идеологией того времени, которая считала славян «недочеловеками». Однако опыт первых боев внес в эти представления свои коррективы.
 Генерал-майор Гофман фон Вальдау, начальник штаба командования люфтваффе через 9 дней после начала войны писал в своем дневнике: «Качественный уровень советских летчиков куда выше ожидаемого… Ожесточенное сопротивление, его массовый характер не соответствуют нашим первоначальным предположениям». Подтверждением этого стали первые воздушные тараны. Кершоу приводит слова одного полковника люфтваффе: «Советские пилоты – фаталисты, они сражаются до конца без какой-либо надежды на победу и даже на выживание, ведомые либо собственным фанатизмом, либо страхом перед дожидающимися их на земле комиссарами». Стоит заметить, что в первый день войны с Советским Союзом люфтваффе потеряли до 300 самолетов. Никогда до этого ВВС Германии не несли таких больших единовременных потерь.
 В Германии радио кричало о том, что снаряды «немецких танков не только поджигают, но и насквозь прошивают русские машины». Но солдаты рассказывали друг другу о русских танках, которые невозможно было пробить даже выстрелами в упор – снаряды рикошетили от брони. Лейтенант Гельмут Ритген из 6-й танковой дивизии признавался, что в столкновении с новыми и неизвестными танками русских: «…в корне изменилось само понятие ведения танковой войны, машины КВ ознаменовали совершенно иной уровень вооружений, бронезащиты и веса танков. Немецкие танки вмиг перешли в разряд исключительно противопехотного оружия…» Танкист 12-й танковой дивизии Ганс Беккер: «На Восточном фронте мне повстречались люди, которых можно назвать особой расой. Уже первая атака обернулась сражением не на жизнь, а на смерть».
 Артиллерист противотанкового орудия вспоминает о том, какое неизгладимое впечатление на него и его товарищей произвело отчаянное сопротивление русских в первые часы войны: «Во время атаки мы наткнулись на легкий русский танк Т-26, мы тут же его щелкнули прямо из 37-миллиметровки. Когда мы стали приближаться, из люка башни высунулся по пояс русский и открыл по нам стрельбу из пистолета. Вскоре выяснилось, что он был без ног, их ему оторвало, когда танк был подбит. И, невзирая на это, он палил по нам из пистолета!»
Автор книги «1941 год глазами немцев» приводит слова офицера, служившего в танковом подразделении на участке группы армий «Центр», который поделился своим мнением с военным корреспондентом Курицио Малапарте: «Он рассуждал, как солдат, избегая эпитетов и метафор, ограничиваясь лишь аргументацией, непосредственно имевшей отношение к обсуждаемым вопросам. «Мы почти не брали пленных, потому что русские всегда дрались до последнего солдата. Они не сдавались. Их закалку с нашей не сравнить…»
 Гнетущее впечатление на наступающие войска производили и такие эпизоды: после успешного прорыва приграничной обороны, 3-й батальон 18-го пехотного полка группы армий «Центр», насчитывавший 800 человек, был обстрелян подразделением из 5 солдат. «Я не ожидал ничего подобного, – признавался командир батальона майор Нойхоф своему батальонному врачу. – Это же чистейшее самоубийство атаковать силы батальона пятеркой бойцов».
 В середине ноября 1941-го года один пехотный офицер 7-й танковой дивизии, когда его подразделение ворвалось на обороняемые русскими позиции в деревне у реки Лама, описывал сопротивление красноармейцев. «В такое просто не поверишь, пока своими глазами не увидишь. Солдаты Красной Армии, даже заживо сгорая, продолжали стрелять из полыхавших домов».

Генри Каттнер "Сим удостоверяется"


   — Тогда почему же, — спросил раздражённо Фенвик, — я не в состоянии наслаждаться своим бессмертием? Что же это за капкан, останавливающий меня на пороге всего, что бы я ни задумал? Мне надоело быть божеством, если бессмертие остаётся единственным моим достоянием, если я не получаю настоящего от него удовольствия…

   — Да не шевелитесь вы! — сказал дьявол. — Ну, так вот. Дорогой мой Фенвик, никакой вы не бог. Вы самый обыкновенный ограниченный человек. Собственная ограниченность — вот и всё, что стоит у вас на пути. Да вы и за миллион лет не стали бы ни великим музыкантом, ни великим политиком и никаким другим великим из ваших грёз! Нету в вас этого, просто нет, и бессмертие тут совершенно ни при чем. Как ни странно… — Дьявол сокрушённо вздохнул. — Как ни странно, те, кто заключает сделки со мной, никогда не способны воспользоваться тем, что я им даю. Наверное, все дело в том, что это свойство посредственности — надеяться получить что-нибудь за так, задаром. Вы, дорогой мой, совершеннейшая посредственность…

   Прохладный ветерок прекратился.

   — Ну вот и всё, — заметил дьявол. — Вот я и вернул вам всё, что взял. По фрейдистской терминологии, это всего лишь ваше супер-эго, ваше “сверх-я”…

   — Моё “сверх-я”? — откликнулся Фенвик, оборачиваясь. — Я что-то не…

   — Не понимаю? — закончил за него дьявол и вдруг широко осклабился. — Ещё поймёте. Это структура раннего познания, встроенная в ваше подсознание. Она направляет ваши импульсы по каналам, приемлемым для общества. Другими словами, мой бедный Фенвик, я только что вернул вам вашу совесть. Отчего же, как вы считаете, вам было так легко и беспечно все эти годы?..

   Фенвик сделал вдох, собирался ответить — и не успел.

   Дьявол испарился. Он, Фенвик, был в комнате один.

   Впрочем, нет, не совсем один. Над камином висело зеркало, и в этом зеркале он увидел свои испуганные глаза. Какое-то мгновение — и “сверх-я” возобновило в его сознании прерванную на многие годы работу.

   Подобно карающей деснице, на Фенвика обрушилась, потрясая и сокрушая, память обо всём, что он совершил. Он вспомнил все свои преступления. Все до единого. Каждый свой непростительный шаг, каждый бесчеловечный поступок за последние двадцать лет.

   Ноги под ним подкосились. Мир померк с заунывным воем. Вина свалилась ему на плечи грузом, под которым он еле мог устоять. Все, что он наблюдал, всё, что совершил за годы, когда беззаботно сеял зло, собралось в жуткие образы, сокрушало мозг громами, испепеляло молниями. Нестерпимые муки совести клокотали в душе, разрывали её на части. Он поднял руки к глазам, чтобы отогнать видения, но не мог, не мог отогнать память…

   Он повернулся и, шатаясь, ринулся к дверям спальни. Рванул их на себя. Чуть не падая, вбежал в комнату, сунул руку в ящик. Вытащил пистолет. Поднял к виску…

   И за его спиной вырос дьявол.

...учись прощать

Учись прощать... Молись за обижающих,
Зло побеждай лучом добра.
Иди без колебаний в стан прощающих,
Пока горит Голгофская звезда.

Учись прощать, когда душа обижена,
И сердце, словно чаша горьких слез,
И кажется, что доброта вся выжжена,
Ты вспомни, как прощал Христос.

Учись прощать, прощать не только словом,
Но всей душой, всей сущностью своей.
Прощение рождается любовью
В творении молитвенных ночей.

Учись прощать. В прощенье радость скрыта.
Великодушье лечит, как бальзам.
Кровь на Кресте за всех пролита.
Учись прощать, чтоб ты прощен был сам.

Борис Пастернак

Зоя

http://kp.ru/daily/25832.4/2806511/

Вокруг имени Зои идет настоящая битва. Похоже, что некоторые экземпляры человеческих существ готовы жизнь положить - но не за Родину, как Космодемьянская, а за то, чтобы опорочить ее имя, так или иначе «развенчать» ее. Но все-таки эта вакханалия гораздо больше говорит о ее хулителях, чем о самой Зое. «Что она сделала?» - вопрошают они, видимо, ожидая бухгалтера, который подбежит с гроссбухом и напишет баланс уничтоженных Зоей танков и штурмовых орудий. Но если бы Зоя уничтожила танк или два, наверняка ее бы поливали грязью точно так же - посмотрите хотя бы, как старательно принижают подвиг героев-панфиловцев, которые подбили не один-два, а десятки танков. Как будто от того, что героев оказалось не двадцать восемь, а гораздо больше, их подвиг стал меньше и теперь его можно смело называть мифом. Помогли уничтоженные танки и отданные за Родину жизни панфиловцам остаться не оболганными «демократической прессой»? Нет, увы…

Забывают о том, что в Петрищеве базировался узел радиосвязи немцев. Забывают, что группе, в которую входила Зоя, первой удалось нанести им ущерб и вообще войти в село - до Зои наших разведчиков, увы, уничтожали еще на подступах к объекту. Забывают о перерезанных диверсионной группой кабелях связи немцев, что затруднило им управление войсками. Забывают о тех силах, которые враг вынужден был оставлять в тылу для охраны своих коммуникаций - именно потому, что знали, что Зоя придет...

«Ее вешали, а она речь говорила. Ее вешали, а она все грозила им…»

Зоя - она не где-то там в прошлом, она здесь и сейчас. Она пошла защищать Родину и приняла мученическую смерть. Хоть кто-нибудь из ее обличителей способен отдать за Родину хоть мизинец? Я почему-то думаю, что они вряд ли готовы пожертвовать даже своим маникюром.

Она стоит на снарядном ящике с петлей на шее, а критики обсуждают: достаточно ли одного сожженного склада, чтобы назвать ее героем?

Она сжимает кулаки с выдранными палачами ногтями, а критикессы стучат модным маникюром по клавиатуре: «Подвиг ее несколько странного свойства… А что она такого сделала?»

Она месит снег с кровью своими босыми ногами, идя к месту казни, а скептики, засунув ноги в мягкие тапочки, рассуждают: «Она ли это? А может, это не она?»

Кто из них, стоя с петлей на шее, растерзанный пытками, может сказать врагу: «Солдаты, пока не поздно, сдавайтесь в плен... Сколько нас ни вешайте, всех не перевешаете, нас 170 миллионов».

Вокруг гогочущая толпа, они снимают казнь сразу на несколько фотоаппаратов. Они уверены, что вскоре пройдут парадом по улицам Москвы. Они еще не знают, что в 43-м, когда их 332-й полк перемелют в боях под Псковом, из всех тех, кто был тогда под Москвой, в живых останутся всего пять человек. А новый состав полка снова почти поголовно сгинет в 1944-м в Белоруссии, в Бобруйском котле. И что девушка с петлей на шее говорила им Правду. Именно такую - с самой большой буквы.

Так же и с критиками - их сотрет без следа, а Зоя останется навсегда…

На улице нас встретил ледяной ветер, выбивающий из глаз слезу. Что-то заставило меня оглянуться назад, на замызганные окна «памятника архитектуры». И где-то там, на втором этаже, за пыльным стеклом - может быть, это слезинка виновата, - почудилась хрупкая измученная девушка, которая снова и снова пишет на стекле свои последние слова: «Наши придут и отомстят за меня».

И она будет стоять там и ждать нас, пока наши не придут.

Стив Джобс

"Есть только один способ проделать большую работу - полюбить ее. Если вы к этому не пришли, подождите. Не бросайтесь за дело. Как и со всем другим, подсказать интересное дело вам поможет собственное сердце".

"Инновация отличает лидера от догоняющего".

"Моя работа - не облегчать жизнь людям. Моя работа - делать их лучше".

"Эта фраза из буддизма: мнение новичка. Замечательно иметь мнение новичка".

"Я бы обменял все свои технологии на встречу с Сократом".

"Мы находимся здесь, чтобы внести свой вклад в этот мир. Иначе зачем мы здесь?"

"Я убежден в том, что половина того, что отделяет успешных предпринимателей от неудачников, - это настойчивость".

"Моя девушка всегда смеется во время секса. Вне зависимости от того, что она в это время читает".

"Я не доверяю компьютеру, который не могу поднять".

"Нет смысла нанимать толковых людей, а затем указывать, что им делать. Мы нанимаем людей, чтобы они говорили, что делать нам".

...Надежда Бабкина

http://www.guruken.ru/interview/nadejda-babkina-2010-1

...Недавно ездили в Ирландию с концертами. И я ходила по клубам, слушала ирландскую музыку и наслаждалась их танцами. Это такая подпитка для меня! Неведомая для меня культура, но она легко воспринимается. Зажигательный танец, и напевность схожа с нашей, но не попадает в наш квадрат – есть свои хитрости. Люди сидят за столами, и с кайфом поют свои ирландские песни – ну почему у нас люди не поют свои русские песни? Почему нас отлучают, отваживают от этого? Это как национальная программа по уничтожению национального духа в каждом человеке большой страны.

- И у нас много групп играет ирландскую музыку. Даже побольше, чем русскую…

- Мне было приятно встать и спеть там нашу русскую песню. И была встречена не меньшим количеством аплодисментов. Понимаю, что экзотика. Но я сделала это с уважением к их культуре. У нас и играют ирландскую музыку, и школы танцев, и великолепные номера ансамбля Моисеева. Но почему нет ни на телевидении, ни на радио программы, где говорится о нашей многоцветной культуре с разными этническими оттенками? Не говоря уж о русской культуре, объединяющей всех. Почему мы так себя не любим? Не ценим традиции и не уважаем наших предков. Я вижу опасность в этом.

Я верой и правдой служу народному жанру. Я безумно люблю это, я выросла на этом. Когда мне бывает совсем хреново, я еду на свою крошечную дачу в Подмосковье, и задницей кверху начинаю пахать. Руками. Бороться с кротами. Сажаю траву. Снимаю дерн. Зову весь коллектив, жарим шашлык, один на гармошке играет, другие в земле копаются. Земля дает силищу! У меня все цветет и буйствует. У меня в подъезде огромные окна, и все в цветах. И зимой цветы цветут. Когда соседи уезжают, то выставляют на эти окна цветы, зная, что их будут поливать. У меня домработница всегда поливает, подкармливает. Жалко, что ли, лишней капли воды?

Мне дарят цветы – я розы укладываю в ванну, брошу сахарку – они потом у меня по две недели стоят. Такое у меня хобби. И видишь результат! Люблю порядок. Сделал дело – гуляй, учись.

- Не все знают, что вы учились в трех институтах – дважды закончили Гнесинку и еще Высшие режиссерские курсы. Это не очень вяжется с привычным образом народной певицы.

- Бабушки в деревнях поют в том числе для того, чтобы мы эту информацию превратили в искусство. А чтобы превратить в искусство, надо иметь образование.
Народное творчество многогранно, и надо уметь вычленить из него самое важное. Низкий поклон людям, которые открыли в институте Гнесиных факультет руководителей народных хоров, потом спустя несколько лет открыли факультет сольного народного пения. Бабушек осталось мало-мало. Деревня истреблена, ее уничтожили. Я надеюсь, что родится что-то новое, фермерское. У нас ведь изначально аграрная страна. Наши недра вообще не надо трогать, а все, что родит земля в разных климатических поясах – хватило бы и нам, и на экспорт, и на взаимоотношения. Пушнина, лес, овощи и фрукты – все есть!

Народные традиции – культура взаимоотношения людей. Вера, нравственность, любовь. Любовь в широком смысле. Все базируется на обрядах и традициях. Но надо вспомнить про русскую классическую музыку – Чайковский, Бородин, Римский-Корсаков. Там же народные мелодии в основе! Помещики делали крестьянские театры, те соревновались между собой. И дешевки в их спектаклях не было, высокие чувства и высокие отношения.

Когда приезжаешь в деревню, поешь для бабушек, они же говорят мне: «Ты чего распелась тут, ты мне сыграй песню». Песню играть надо! Чтобы зритель чувствовал все.
Нашлись люди, которые поняли, что надо русскую культуру поднимать до академического уровня. Я очень благодарна им.

- Это было правильное решение?

- Очень правильное. Те бабушки, что есть в деревне, они так и есть в деревне. Но, учась, я общалась с потрясающими профессорами, их нет сейчас. Все обмельчало. А мы были голодные, бегали по театрам. Приезжал «Ла Скала» – мы разрывали милицейские кордоны. Мы жадно впитывали все. В пятницу садились на поезд, ехали в Орел или Тулу, или Прибалтику - и наслаждались разностью культур.
Причем мы учились на дневном факультете. У меня уже был свой коллектив, я родила сына – но у меня мысли не было брать академический отпуск. Нянек не было, так с собой ребенка таскала, с соседями договаривалась. Важен был человеческий фактор. По деревне идешь – «Здравствуйте!» - «Здравствуйте!» Идет обмен энергиями.

Нам в последние годы задурили голову модными штуками, мы, дескать – Европа! Так они в Европе уважают свою культуру, а мы – нет. Какая же мы Европа?
По учебному плану мы обязаны были ездить в экспедицию, и из каждой экспедиции необходимо привезти минимум сто народных песен. У меня этого материала знаете сколько? Но чтобы сегодня я могла его исполнить со сцены, я должна потрудиться, я должна принять условия 21 века. Гармонизировать, инструментовать, одеть модный фасон – но идею и мелодию оставить прежними. Плюс все мои артисты с высшим образованием, они способны на импровизацию, а это высший пилотаж в искусстве – сочинить свои ноты. Я приношу песню, ее разучили, и начинаем петь. Вот сопрано пошло в подголосок, баритоны хотят туда-сюда, тогда я пою вот так. Зафиксировали, получилось полотно. Трижды спели. Вышли перед небольшой аудиторией, поем эту новую песню…

- Без фиксации никак не обходится?

- Надо же понять, правильно сделали или неправильно! Если поняли, что правильно – то записываем получившееся на ноты. И получается итоговая партитура, готовая форма. Как продукт импровизации.

- Разве бабушки поют когда-нибудь одинаково одну и ту же песню?

- Именно так и поют, только эмоции разные вкладывают. Мелодия одна и та же, но настроение разное и возраст разный. Девка споет задорно, беззубая старушка споет с мудростью. Песня будет одна и та же, но акценты разные.

Вот песня «Лютики-цветочки у меня в садочке» - она не о цветах. Эти цветочки не просто так растут, она их срывала, искала милого дружка. Она спустилась к ручью, василек сорвала – а он идет. Представляете ее смущение? Так что песня совсем не про цветы, как может показаться.

- То есть по вопросу импровизации вы сильно расходитесь с позицией Сергея Старостина или Ансамбля Покровского.

- Ансамбль Покровского работает у меня в театре. Когда Покровский был жив, мы были и конкурентами, и оппонентами друг для друга. У Мити было много поклонников, а с Тамарой Смысловой, его женой, мы учились вместе за одной партой. Потом уже у Мити пошла другая личная жизнь, но тот состав со Смысловой я считаю каноническим. Когда он умер, я пришла в Союз композиторов и увидела коллектив, буквально стекающий со стены. Мне стало их жалко. И мне стало одиноко, мне самой. Я не о них думала, я о себе думала. Корысть взыграла, потому что нет оппонента. Я продумала целую ночь, и решила взять их к себе в театр.

Я не руковожу их творческим процессом. Но я знаю, что у них есть помещение для репетиций, есть возможность делать декорации. Как они читали лекции, так и читают. Как делали этнические эксперименты, так и делают. Остальные участники ансамбля Покровского делают свои дела, я в это не лезу. Я помогла Тамаре Смысловой и тем, кто пришел с ней. Они работают как Ансамбль Дмитрия Покровского, и у них государственный статус, потому что у меня статус государственного театра. Я получаю радость, когда они играют свои спектакли. Просто кайфую.

Ведь я когда-то тоже могла пойти в этнику, это было очень модно. Но делать то, что делают Покровский и «Карагод», мне не хотелось. Я решила выбрать экспериментальный путь, собственный. Фольклор, который собирает и поет Старостин, очень хорош. На 10 минут. И все. А мне надо тащить воз дальше, на полтора часа. И экзотикой тут не вытянешь. Но я тоже умею так петь.

Любая импровизация хороша, когда она подготовлена. Отрепетирована. Никто не знает, сколько мы протянем длинные ноты – я подняла руку, и вступила другая солистка. Никто не знает, какая эмоция будет сегодня. Я могу замедлить темп или ускорить. Но мы все равно знаем, что в этом куске – импровизирует тенор.

Нас в свое время ругали за то, что мы поем без нот во время репетиционного периода. У меня был преподаватель, который ставил мне колы – за импровизации и опевания, которых нет в нотах.
У нас два тенора – один густой, другой очень высокий. Потому один тенор звучит вместе с альтами один-в-один, но дает тембральную окраску, обогащающую альт, придает мясистый тембр. У меня хороший альт – я могу петь в унисон с моими альтами, и никто не разберет, поет мужик или баба. Но замес тенора с альтами получается такой, что это стало нашим ноу-хау. И мне не жалко делиться своими секретами! Я провожу мастер-классы, все рассказываю и показываю.

Разве можно брать за основу пение старушки? Она ведь в молодости пела совсем иначе – звонче! Зачем обижать человека копированием? Ухватил суть, и расскажи это людям. Не надо по-старушечьи шамкать и покряхтывать.

- Сейчас действительно много фольклорных ансамблей поют старушечьими голосами, ориентируясь на нынешнее звучание деревенских бабушек.

- Где они поют?

- Скажем, Анжела Манукян поет именно так, и ездит по всему миру.

- Для меня развитие состоит в творческой свободе. Мне не нужны рамки. Наступит старость, и я спою старческим голосом. Она пока не наступила.

- «Народные» факультеты в советское время выпускали огромное количество музыкантов для народных хоров и ансамблей народных инструментов. Это движение оказалось абсолютно неплодотворным, и вымерло само собой. Причем изрядно скомпрометировав русскую песню.

- Нет-нет, вы путаете оркестры народных инструментов и Государственные хоры. Эти коллективы численностью по 120 человек, в которые входили хор, оркестр, балет – этот искусственно созданный монументализм - сыграли значимую роль. Они олицетворяли единение и грандиозный дух страны. То, чего сейчас нет.

- Но они целое поколение отвернули от русской народной песни.

- Ничего подобного! Вы знаете, сколько народу ходит на выступления Государственного Кубанского народного хора? Гипер-аншлаги. А почему? Люди устали от безверия. Им хочется увидеть силу духа, притулиться к чему-то мощному. К попсе, что ли, притуляться? Современную попсу за столом не поют. Выпьют, и поют народные песни. В Татарии – татарские, в Удмуртии – удмуртские, в русской компании – русские.

Надо возрождать народное искусство. Надо делать так, как чувствуешь. Вперед! Кто сказал, что это правильно, а это неправильно? В культурном пространстве границ нет, запретов нет.

Как-то в начале нашей карьеры мы приехали с концертом в деревню, и в клуб пришло буквально три человека. Девочки мне говорят – давай споем три песни, и поедем. Нет, говорю, мы будем петь полноценную программу. Для этих трех. Сегодня три, завтра тридцать, послезавтра – сто. И так и было.
Сейчас привыкли рассматривать песню как развлечение. А песня – это жизнь. Сколько есть эмоций в человеке, столько жизнь продолжается. И в песнях все это есть, она пробуждает чувства, ковыряет в душе. Я горжусь, когда ко мне после концертов подходят и говорят: «Мы горды, что мы русские, что живем в России». Это высшее счастье для меня. Огромная сила любви из зала идет на сцену, такая мощь!

Поэтому я отметаю вопросы о том, как правильно и неправильно поется народная песня. Каждый может петь так, как хочет, и у каждого есть свой зритель и свои единомышленники. Я жесткий руководитель, не всем в угоду. У меня седьмое поколение в театре, молодая команда. Когда мне стареть? Те, что ушли – не выдержали суровых требований. Мне надо, чтобы все быстро реагировали, чтобы продукт был качественный, чтобы не было развалюх, а собранность была. Чтобы четко выбрасывали энергию там, где надо. Чтобы чувствовали помещение и аудиторию, умели завоевывать зрителя.

Тут целая наука, математика, все просчитывается. Надо знать, когда послать импульс. Это со стороны кажется, что вот заорала Надя…

- Как вы работаете с энергиями?

- Смотрю площадку. Составляю репертуар. Сначала раскачка – я готовлю аудиторию к себе, приручаю. Но бывает и так, что с порога в морду – открылась, и вот я, здрасьте! Главное, ввязаться в драку, и посмотрим, кто победит. А бывает, что приручаешь-приручаешь, а потом шарахнешь так, что начинается жар в зале. Я владею этим ремеслом.

И принимать энергию от зала надо обязательно. Незачем без смысла трепыхаться. Надо ощущать эти энергии, и получать громадное удовольствие! Все по-честному. Никакого обмана. Грамотно составь репертуар, и грамотно его подавай. Очень простые рецепты, но не все его слышат.

Я иной раз прошу своих составить список песен на концерт. Потом спрашиваю – где у тебя акцент, где кульминация, где у тебя финал? Неправильно выстроил. Ты сейчас оторвал людей, и их надо заново готовить к финалу. Четыре произведения спел в никуда – у зрителей отнял время, и себя изуродовал. Где твой кайф? Ты же должен так кайфануть, чтобы они все поняли. Сначала надо поздороваться, презентовать себя – тут каждый высматривает на сцене, баба выглядывает себе мужика, и на баб поглядывает с ревностью… Ребята, говорю, учитывайте все эти тонкости!

Я не говорю, что всегда права. Я извиняться умею, если что. Но я всегда помню, что за мной стоит бренд «Бабкина». У нас был довольно трагический спектакль с симфоническими вставками и невеселым финалом. И я решила так. Выхожу, веселюсь, смеюсь – четыре минуты. Зрители получают то, за чем они пришли. А потом я говорю – то, что будет происходить на сцене, для вас будет непривычно. И для меня тоже! Но зрители уже получили то, чего ждали, режиссер рассказывает про идею спектакля, я переодеваюсь и начинаю представление. Зрители воспринимают так, как надо. Не сделай это предисловие, они приняли бы, но не так легко!

http://www.guruken.ru/interview/nadejda-babkina-2010-2

- Вам комфортно, когда зрители не воспринимают то, что не вписывается в бренд «Бабкина»? На юбилее Бориса Моисеева в Кремле Вы пели трагический плач, я смотрел на зрителей – я видел шок в их глазах.

- Хорошо, значит, цель достигнута! Ведь вечный вопрос: а чем удивлять будем? За три с половиной минуты надо удивить. Зато я видела глаза Вовки Винокура, который знает меня наизнанку, и плакал… Это ж я еще неудачно спела.

- Великолепно было спето!

- Для себя я знаю, что неудачно. На уровне, но неудачно. И ведь таких произведений у меня – море. Мне хочется ковыряться в душе слушателя.

- А ваша публика этого хочет?

- Хочет, она хочет. Не хотят те, у кого кнопка телевизора в руках. Они мне говорят – сопли все жуют, а ты нам дай веселье. Образ Надежды Бабкиной не только я сама делаю, образ формируется и по внешним причинам.

- Эта веселость и разбитность были придуманы специально для телевизора?

- Нет, я даже не думала об этом. Сама по себе я человек веселый и широкий, я как степь. Но если мы говорим об искусстве, я хочу показать другую сторону этой степи – но мне в телевизоре не дают. Когда зрители приходят на мои сольные концерты, они это получают. И спрашивают, почему не видно этого на телеэкране. А там формат. А формат – отговорка, чтобы не говорить отказы. Проще сказать – это неформат. А это – формат. Или – постарайся в формате сделать. И я вынуждена соглашаться. Я не одна, и за мной много коллективов. У меня нет мешка с деньгами.
Зато у меня есть разные программы. Я могу выйти с фолк-роком «После 11», презентовать их, и дальше они сами ездят. Могу выйти с молодежной студенческой группой «Славяне», спеть с ними что-то, и дальше они чешут свою программу. Я могу выйти с ансамблем «Русская песня, 21 век», и они будут самостоятельно работать. И мне это нравится. «Русская песня» – мое царство, и я там властвую.

- Ваши плачи и колыбельные, виртуозно артистически исполненные, по сути вообще не доходят до широкой телевизионной аудитории.

- А кто виноват? Нет программ про народные традиции. Никто не рассказывает о русском Севере, о Юге, и заодно бы рассказать про адыгейскую музыку... Говорят, нет рейтинга. Так без штанов скакать – это будет рейтинг, но это надо? На одном из телеканалов мне сказали так – народное творчество это не культура. Нормально? Все это порождает колоссальную пошлятину, и отучает от гармонии в общении людей. Между мужчиной и женщиной нет гармонии, мужики сплошные импотенты. Из-за этого безобразия на экранах.

- Поют на сцене – Инна Желанная, Сергей Старостин, Мила Кикина.

- Что мы будем говорить о тех, кто поет по клубам? Медийных-то лиц между ними нет.

- Есть. Пелагея.

- Ну, что у Пелагеи за репертуар? Смех один. А ведь могла бы! Когда она приходила сюда ко мне, я ей сказала – учиться надо, дам педагога. Нужна хорошая школа и репертуар. У нее шикарные данные. Можно так развернуться с русской песней! Нет, заблудилась, избрала другой путь…

- Она стала играть рок для того, чтобы собирать залы. Как и вы. И Пелагея собирает тысячники.

- И что? Скукота. А мы собираем стадионы! Наша группа «После 11» поиграла у нее на гастролях на разогреве, потом позвонили организаторы, и сказали, что надо было ставить именно их на финал. Потому что ее песни долго слушать невозможно.

- «После 11» сильно уступает Пелагее по популярности.

- Популярность дело наживное. Ребята учились в саратовской консерватории у таких педагогов, что к нам в Москву приезжали лекции читать. У них шикарная база. Но нет денег, чтобы пихать их везде, куда надо бы. Они талантливые люди, изобретают удивительные аранжировки. Я их никогда не брошу. Они любят музыку не за что, а просто любят. Им трудно пробиваться, но никогда не лажают. Я дала им государственный статус, они ездят по всему миру. Французы от них с ума посходили.

- В вашей книге «Душа русской песни» меня поразила фраза «делаем не этнографический музейный раритет, а поем в современной манере, чтобы каждому было ясно и понятно».

- Да, я так считаю. В музей людей не затащишь, а петь русские песни для людей надо. Я выбрала такой путь – привлечь внимание к народному жанру. И я занимаюсь этим. Кто-то идет своим путем – Желанная, Старостин – уважаю, пусть идут своим путем.

- Но ни один из девяти ваших коллективов без вас не соберет Кремля или стадиона.

- У нас нет самоцели собрать стадион. И у меня – нет. Честно говорю. Зато они поедут в любую страну мира, и достойно представят там нашу культуру. И на день металлурга, условно говоря, они поедут выступить на стадион, и так выступят, что их еще раз будут приглашать.

- Те же Манукян и Желанная так же ездят по миру представлять русскую музыку. Но они не идут на компромиссы. А ваши коллективы – идут.

- У них такая позиция, у меня такая. Разве все они не имеют право на существование? Я же не спорю, не доказываю, что они что-то плохо делают. Наоборот, я говорю им – молодцы! Уважаю их. И слава Богу, что мы есть. И чем больше нас, тем лучше. Я приветствую любые проявления в народном жанре. И поддержу любого.

- Почему на свои фестивали вы не приглашаете этих артистов? Они в ответ не приглашают вас на свои фестивали.

- Рок-группы тоже не особенно нас воспринимают, а вот «После 11» стала в прошлом году «Открытием года» в «Чартовой дюжине».
У меня 12 марта юбилейный концерт, и там выступит группа «Мельница» - будем петь русскую народную песню. «Уматурман» тоже споет народную песню. И мы добавим своей этники. Так что я приглашаю. И «Мумий Тролль» согласился, но у него американский тур, и не совпало по датам. Но вообще народники разобщены. Нет клуба, где собираются люди петь русские народные песни.

- Есть фолк-рок-клубы.

- Но там нет медийных людей. Если бы я была руководителем канала, конечно, у меня все было бы в порядке. Они бы там были. Но я не руковожу каналом. Скажем, для юбилейного концерта хочу пригласить того или иного музыканта, группу, а мне с телевидения говорят – нет, нам этого не надо, будут на второй минуте телевизор переключать. Я обещаю им, что не будут переключать – все сделаем. Мне отвечают отказом. Они борются за рейтинг. И как хорошо, что названные вами артисты этого не слышат. А я слышу каждый день. И если я перестану появляться на экране – забудут вообще о народном жанре. А так хоть маячит кто-то в телевизоре…
Я же не меняю мелодий в народных песнях. В этих песнях сложные гармонии, зажигательные ритмы – так чего не сделать их современными? Я подкладываю модную электронную ритмику, чтобы молодежь могла потанцевать. А другой выйдет, сыграет на своей сопелке ту же песню, и получит свою аудиторию. Круто.

- В сольных концертах вы отказались от аутентичной народной музыки?

- Нет, мы всегда начинаем с этого концерты – поем то, что люди не видят в телевизоре. И ближе к концу, после популярных песен и дуракаваляния, споем а капелльный блок. Это для нас тоже отдушина.

- Как вы относитесь к тому, что высшее народническое образование сделало русские песни темперированными, жестко разложило песни на ноты? А в деревнях бабушки поют четвертьтоны, они отклоняются от полутоновой структуры.

- Вы ошибаетесь. Отклонения случаются тогда, когда человек не в голосе, или с зубами проблемы. Когда проводишь звуковой анализ привезенного из экспедиций материала, совершенно очевидно, что мы имеем перед собой дефекты исполнения. Кто сказал, что деревенские исполнители всегда точны? Все ошибаются.
Есть специальные пентатонические лады, и специальные песни. Но обычно это все-таки вокальные ошибки. А что касается ритма, то все можно уложить в жесткую ритмическую структуру. Взять белгородские пересеки – там же масса сложных размеров. Поди попади. А они поют – то шесть четвертей, то три, то четыре. Да, сложно такие петь. Но можно.

Вы меня склоняете к тому, что образование – это чушь. Но без образования нет развития. У Старостина тоже высшее музыкальное образование. Но видение у всех свое. У Покровского тоже было образование, и свой взгляд. Люди, имеющие образование, могут предложить что-то, чтобы двигать народные традиции. Развивать. Мы не знаем, как на самом деле звучало то, что звучало в 18-19 веках. Даже те, кто занимаются аутентичным исполнением – и они не знают. Все давно поменялось.

Сколько вокруг информации! Эта музыка внедряется в мозг, и все меняет. И этот процесс остановить невозможно. Надо его возглавить. Возглавить и наполнить своим видением.

- При этом вы будете получать упреки в пошлости.

- Да чего болтать? Пусть каждый работает в своем формате, и получает ту аудиторию, которая хочет его слышать. Пусть довольствуются тем, кто хочет их слышать. А я хочу масштаба. И как у меня получается, так я двигаюсь.

Если кто-то в этом масштабе делает лучше, - очень хорошо. Я ни с кем не соперничаю и не соревнуюсь. В моем движении конкурентов нет, а завистников – немерено.

- А Надежда Кадышева?

- Она почти совсем не поет народных песен, и никакого отношения к русской песне не имеет. Она поет песни Саши Костюка, своего мужа. И слава Богу! Она придумала себе свою нишу, и ее заняла.

- Еще одна цитата из книги меня зацепила: «Надо так петь русские песни, чтобы не было зазорно рядом с ними поставить в программе Бетховена и Чайковского». Те ваши песни, что показывают по ТВ, я бы не поставил рядом с Бетховеном.

- Но то произведение, которое вы слышали в Кремле, вы бы поставили?

- Да.

- Так зачем обобщать? Вы-то прекрасно знаете, что есть и другой репертуар у меня. И я говорю о нем. Формат создан не мной. Я бы с удовольствием пела бы только такое, да кто ж мне даст.

...фрагменты писем Евгения Леонова своему сыну

«Андрюша, ты люби меня, как я люблю тебя. Ты знаешь это какое богатство - любовь. Правда, некоторые считают, что моя любовь какая-то не такая и от нее один вред. А может, на самом деле моя любовь помешала тебе быть примерным школьником? Ведь я ни разу так и не выпорол тебя. Помнишь, ты строил рожи у доски, класс хохотал, а учительница потом долго мне выговаривала. Вид у меня был трижды виноватого. Ну, думаю, дам сегодня затрещину! С этими мыслями пересекаю школьный двор. От волнения не могу сесть ни в такси, ни в троллейбус, иду пешком. Женщина тащит тяжелую сумку, ребенок плачет, увидев меня, улыбается. Слышу, мать говорит: «Вот и Винни-Пух над тобой смеется». Незнакомый человек со мной здоровается... Вхожу в дом, забыв про затрещину. Увидев тебя, спрашиваю: «Что за рожи ты там строил, что всем понравилось, покажи-ка!» И мы хохочем». (Ленинград. 3.10.74)

«Знаешь, Андрей, мне всю жизнь казалось, что я недополучаю любовь. Мне казалось, что моя мама больше любит брата, чем меня. Мне казалось, что Ванда и ты мало меня любите. Я всегда больше отдавал, чем получал. И меня это не огорчало, нет. Но я даже мог от этого заплакать. Говорят, неудобно жалеть людей; а мне кажется - ну почему плохо, если кто-то тебя поддержит, пусть это называется жалостью, но рядом со словом - поддержать человека, пожалеть. Через мою жизнь прошло столько людей. Но ведь каждый человек, если заглянуть ему в глаза, это целый мир. Будь восприимчив к этим мирам. Здесь начало искусства. Обнимаю тебя, сынок, звони чаще». (4.7.78)